Тейлор

рассказ в прозе

Семен, оказывается, тоже слышал этой ночью шаги по коридору.

Тоже и опять.

Во всяком случае, он так утверждает.

Я в очередной раз пытаюсь выставить Семена идиотом, и поэтому пожимаю плечами:

- Не знаю, не слышал. Может, это Покровский?

Семен косится в сторону двери Покровского. Его лицо излучает обжигающую уверенность.

Раскусил, сволочь, мой манёвр.

- Я понимаю, что Покровский, - гордо заявляет эта деревенщина и идет на кухню.

И бурчит как бы про себя:

- А может мне вообще показалось.

Тут меня осеняет мысль и я возвращаюсь в свою комнату за клеем. Быстрые шаги отскакивают от стен, а я радуюсь очередной победе своего интеллекта.

С улыбкой и клеем подхожу к дверям Покровского. Выдираю из головы волос и приклеиваю его (на манер пломбы) к двери и наличнику.

Теперь, если Покровский выйдет из комнаты, я буду об этом знать.

Тут я сам чувствую, что тоже излучаю уверенность.

Она рентгеном проходит сквозь стену и ищет там Покровского. Еще секунда и я повергну его.

Вдруг что-то ломается. Какой-то узел развязывается и прокалывает меня иголкой – а если Семен прознает и оборвёт волос?

Как я узнаю, кто из них это сделал?

И Семена тоже запломбировать?

На каждую ночь?

Где взять столько клея и волос?

Сомнения качают меня из стороны в сторону.

А если снова будут шаги, а пломба будет на месте?

И у Семена пломба будет на месте?

Стоп. Нужно заканчивать, пока коридор со всей его пустотой и стенами не упал на меня.

Я обрываю волос и разворачиваюсь уходить. Ось внутри меня нехотя стабилизируется.

Тут я вижу Семена, он подсматривал за мной всё это время. Сука, грёбанная. Опять обхитрил.

В комнате я сразу падаю на кровать. Тюбик клея давит мне через карман. А в голове крутится последняя на сегодня мысль: Семён может сам ходить по ночам, а потом специально мистифицировать – мне же никогда не хватает духу выйти и проверить.

Я часто дышу, старясь удержать ритм:

- Это не паранойя, это не паранойя, это не паранойя…

***

За обедом Семен с удовольствием рассказывает о событиях своего пубертата. Смакует каждое слово и освещает счастьем столовую.

Грязная похотливая свинья.

Деревенский ёбарь.

- … а пацаны с соседнего двора предложили пойти на озеро и фотографировать члены друг друга. Сходили, значит, кто дрочил, кто так обошёлся, но нафотографировались «по-уши». Потом дали одному ботану плёнку проявлять. Он проявил, а фотки отказался печатать, родоков зассал. Пацаны давай его уговаривать, мол, не сцы, а оказалось, что он - ботан, воспитан иначе, приличный и не выносит такого. А под конец даун пленку сжёг. Пизды ему тогда таких наваляли! Эх, было дело…

Я выдерживаю звонкую паузу и говорю Семену, что он латентный гомосексуалист, а вернее - педераст.

Я всегда ему это говорю, когда есть возможность. Во-первых, потому что мне приятно нагрубить Семёну. Во-вторых – я действительно так думаю.

Семён, как это ни странно, мне каждый раз верит. Во-первых, потому что я учился в институте (пусть и техническом). Во-вторых, потому что я когда-то прочёл книгу Фрейда «Психология бессознательного».

Семён не стал отбрехиваться и на этот раз. Просто на секунду замер, как будто записывал информацию на какой-то свой внутренний диск (на этот свой доставучий идиотский диск). И по его виду было понятно, как спокойно и невозмутимо срабатывают нейроны в его голове, отыскивая пути к нужным корневым папкам и распознавая формат файла.

Через секунду нейронами Семёна был дан разрушительный для моей триумфамльной паузы реплики ответ: такой файл уже есть и давно обработан.

Сам же Семён просто сказал вслух:

- А хорошо бы, чтобы Покровский оказался женщиной. Мы могли бы неплохо развлечься, - тут Семён сделал непристойный жест, - эх… знать бы наверняка… я бы двери бы, сам бы вышиб…

На этих словах деревенский мачо неожиданно сник. В его глазах появилась неизгладимая печаль, а в жестах нарисовалась величавость.

Нет, определенно, что-то в Семёне есть этакое - хитро-пружинистое.

Вообще-то Семён дело говорит. Но мы оба догадываемся – не стоит вышибать ЗДЕСЬ двери. Да и навряд ли это к чему-нибудь приведёт.

Неожиданно за стенкой, из комнаты Покровского, раздался громкий мужской хохот. Хохот несколько мгновений искал наши уши, чтобы, найдя, цепко парализовать.

Хохот Покровского прошёл сквозь стены, сквозь нас и привалил огромной пустотой.

Масло в огонь добавляла уверенность, что Покровский смеется именно над нашим с Семёном разговором.

Я чувствовал себя препарированной лягушкой.

Первым оклемался Семён:

- А ещё, один пацан со двора посмотрел какой-то фильм, не помню какой, где носили часы в жопе. Дед - носил, Папа носил, а сыну передали эти часы в наследство…

(я знал, что это был за фильм, но поправлять Семёна не стал – перенервничал и было не до этого)

- … так этот малой со двора взял папины часы, намазал вазелином и сунул себе в очко. Когда его потом в скорой спрашивали, зачем он это сделал, он ответил, что ему было интересно, как эти из фильма время из жопы проверяли. Мы всем двором ржали. А батя его эти часы потом выкидывать не решался – мол, сынуля с ними как бы сроднился. Но и носить не очень хотел. Его потом всё время во дворе нарочно спрашивали: который час?

Семён оглушительно заржал. Феерично завершая свой сегодняшний гомосексуальный гештальт.

А слышал ли он вообще Покровского?

(я очень надеюсь, что это был Покровский)

***

Где-то внутри качнулся маятник, сбившись с амплитуды.

Подчиняясь ему, прыгнуло дыхание.

А я судорожно рванулся наружу.

Оказалось, что сплю. Точнее - проснулся.

В открытые глаза мерцал потолок.

Я вспомнил, как страшно было слушать хохот Покровского.

(я очень надеюсь, что это был Покровский)

Маятник опять сбился с амплитуды.

- Давай рассуждать, - сказал я сам себе.

Ведь Покровский может быть кем угодно – его или её никто никогда не видел.

А смех у неё может быть записан.

И может, он (она) не слышал нашего с Семёном разговора. Вдруг - просто совпадение?

(…это не паранойя, это не паранойя…)

Вот окажется Покровский девушкой, и выйдет однажды из своей двери эдакой феей-вамп…

(нет, в коридоре тихо)

… и тогда посмотрим, кто будет праздновать. Я или сельский мачо.

Вполне может быть, что так оно и будет (в смысле - пол Покровского).

Мы ведь даже не знаем его имени.

Или её.

Человека в той комнате мы называем Покровским, потому что в столовой есть стул с нацарапанной надписью «покровский». Поскольку тут никого, кроме меня, Семёна и человека в комнате, нет, то мы решили, что это его автограф.

С появлением версии про женщину, я склонен считать, что надпись «покровский» связанна с каким-то названием.

Может быть, с названием этого места.

Да, точно, с названием.

(в коридоре точно тихо)

***

Утром я застаю Семёна возле двери Покровского.

Чувствуется, что мы оба хотим, чтобы это была «дверь Покровской».

Семён держит в руке тюбик клея.

- Ты уверен? – спрашиваю его я. – А вдруг ночью – шаги? А пломба целая?

- Значит, это будут твои шаги, - спокойно отвечает этот толстокожий бегемот.

Удивительная, сказочная нервная система и тупоголовость.

В столовой Семён снова глаголит про свои первые сексуальные приключения.

До одурения предсказуемый в своих интересах человек. Всё, что он рассказывает, так или иначе, связанно с сексом и выставляет Семёна (как бы непроизвольно) с лучшей стороны. По его мнению.

Голос Семёна ловко перекатывается по столу, стульям и посуде, собирая всё внимание на себя.

(как хочется, чтобы Покровский оказался женщиной)

На этот раз его повествование было про каких-то телок, которым нужно (!) было «дать на клык», и группа товарищей (вместе с ним) вызвалась это сделать в заброшенной беседке за стадионом.

Безмозглая тварь.

Но я удивлён не его маргинальности, а случайно пробивающейся сквозь него … даже не знаю как сказать. Откуда это в нём?

Я выхожу из столовой без объяснений.

Хорошо, что сегодня обошлось без хохота.

(как хочется, чтобы Покровский ПОСКОРЕЕ оказался женщиной)

***

Перед сном я пробираюсь в коридор и на всякий случай срываю пломбу Семёна.

(…это не паранойя, это не паранойя…)

Потом оглядываюсь. Никого.

Жду, пока маятник попадёт в ритм коридора, и прошмыгиваю назад к себе.

***

В столовой темно.

Я включаю свет и вижу, что на столе сидит голый Семён и дрочит.

«Датысовсемчтоли?» - думаю я и мгновенно оказываюсь около него.

Изо всех сил толкаю его ватное тело вниз.

Семён не сопротивляется, а валится как снеговик.

Прижимаю его руками к полу.

Но руки все время куда-то соскальзывают.

Семён кричит, и эхо давит на меня сверху.

Тогда я достаю заточенную ложку и бью Семёна в горло.

Теплая кровь неприятно липнет на руку.

Я отвлекаюсь, пытаясь вытереться, а когда поворачиваюсь назад, то оказывается, что кровь зелёная, а Семён в одежде.

А я просто-напросто его убил.

И у меня при этом стоит.

От этого стояка я просыпаюсь.

Жаль, что я в книге Фрейда тогда многого не понял. А остальное давно забыл.

Мне бы сейчас диагноз и психоанализ не помешал.

Пару секунд я прихожу в себя.

Ищу глазами стены, потолок, пол.

Слушаю коридор.

Всё тихо.

Иду на цыпочках к двери. Пломба на моей стороне цела.

Лезу в тумбочку. Заточка из ложки – на месте.

Я беру её в руку и сажусь на кровать. Опираюсь спиной на стену – оборонительная позиция.

Хотя оборонитель из меня никакой. Я никогда не был храбрецом, а тут и подавно. Заточку то я держу, но вот пустить вход, если что - вряд ли.

Отдышавшись, я откладываю (но недалеко) ненужную мне вещь.

Я боюсь закрывать глаза. Поэтому сижу и смотрю в стену напротив.

Чтобы это ни было - это точно не паранойя.

Но это не успокаивает.

***

Утром Семён ведёт себя необычно. Против обыкновения он молчалив и рассеян в движениях.

Сначала я принимаю это на свой счёт. Будто бы сны – материальны.

Но потом вспоминаю про сорванную пломбу.

Так Семёну и надо. Пусть и его нервная система поработает.

В конце завтрака Семён вдруг спрашивает:

- Ты не брал вилку из шкафа? Я сегодня пересчитал – одной не хватает.

Я начинаю бурчать, делая невинный вид:

- Да нет, вроде. Может, Покровский?

(я специально не называю Покровского в женском роде в разговоре с Семёном)

Семён кивает, словно всё в полном порядке:

- Ага. Да и я мог обсчитаться.

Нет, Семён, ты не ошибся. И это - паранойя.

И на этот раз ты меня не обойдешь.

Я победно выхожу из столовой.

Уже в коридоре мне несётся в спину:

- Тейлор!

Я вздрагиваю, мгновенно роняя все регалии победителя.

И оборачиваюсь.

Семён совершенно серьёзен:

- Верни вилку.

И тут же добавляет по-отечески:

- А пломбы я вешать больше не буду.

Я киваю - мол, договорились, и иду по коридору мимо своей комнаты. Туда дальше – за комнату Покровского.

Мне нужно многое обдумать, а расталкивать пыльную пустоту, бродя из угла в угол в своём боксе, уже надоело.

И дело тут не в том, что Семён опять разгадал мои ходы.

Дело опять в именах.

Тейлор – не моё имя.

Я прочел это имя на двери, когда впервые проснулся в «своей» комнате.

В принципе, это было первое, что я увидел, когда пришел в себя.

Трафаретная надпись на внутренней поверхности двери.

А когда я «знакомился» с Семёном, то взял и сказал: «Тейлор».

Тогда я не собирался его обманывать. Просто, так было удобнее.

Потому, что я не помню, кто я такой.

Точнее – кто я именно такой. И как меня зовут на самом деле.

Нет, воспоминаний и ощущений у меня много. И все они мои. Но кто этот человек (который я) – непонятно.

Уверен, что у Семёна всё тоже самое.

Вот почему мы никогда не называем друг друга по именам.

Да и так понятно, к кому один из нас обращается.

И вообще - всё это напоминает мне странный эксперимент: кто-то поместил меня сюда (и не только меня) и наделил какими-то данностями. В каких целях – неясно. Но у меня устойчивое ощущение, что этот кто-то уже полностью охладел к своей идее и эксперимент заброшен.

А мы висим, ждём и боимся чего-то совсем непонятного.

Вот раньше я чего боялся?

Неизвестности, которая всех нас ждёт, после жизненного порога?

Бескрайней неизвестности, которая притаилась за жизнью?

Неминуемой непостижимой парализующей неизвестности?

Да, пожалуй, этого.

И всё.

Страшнеё ничего не было.

А теперь?

Теперь у меня есть какая-никакая определенность. И возможно, что эта определенность навсегда - Тейлор, Семён, столовая, Покровский (хоть бы он оказался женщиной) и коридор.

Стоп!

Коридор!

Странное место нашего проживания устроено таким образом: коридор в виде буквы Т. В перекладине, в противоположных тупиках – душевые и санузлы. А я, Семён и Покровский живем в длинном коридоре. Наши двери – вдоль правой стены. Первая от перекладины - Семёна, вторая - моя, третья - Покровского. Вход в столовую – напротив моей двери. А сам коридор уходит вдаль и теряется где-то за зоной видимости. Никаких дверей, окон, люков, насколько мы можем различать – в той части нет.

Мы с Семёном хотели как-то туда пойти. На разведку. Но нас остановила надпись, сделанная кем-то от руки.

Надпись маркером «Там ничего нет» была в нескольких метрах за дверью Покровского. А стрелка указывала направление, в котором, по мнению автора, ничего не было.

А надписям ЗДЕСЬ мы верили.

За надписью «столовая» - была столовая.

За надписью «посуда» - была посуда. И т.д.

Так вот:

Коридор!

Уже больше часа я брёл по коридору, удаляясь от столовой и Семёна.

Внешне ничего не изменилось. Такой же коридор, как и возле нас, только бесконечность в обе стороны.

Я почему-то был уверен, что там именно бесконечность. Не тупик, не петля (коридор мог быть кольцевым), ни что-либо еще. И что автор надписи прав – там ничего нет.

Если сейчас занервничать и начать крутиться, то я легко могу забыть, где бесконечности нет.

Глубоко дышу.

Ага - мне туда.

Я на всякий случай крикнул: «Семён!!!».

Ответа - нет.

И я, стараясь справиться с паникой, пошёл в сторону (я надеюсь) столовой.

Пустая тишина коридора невыносимо шуршала под ногами.

Я побежал.

***

И всё же это – определённость.

Какая-никакая.

Просто нужно верить надписям.

Тогда за надписью «Семён» – будет Семён.

За надписью «Тейлор» - будет Тейлор.

И Покровский за закрытой дверью будет подавать надежды.

И всё это будет более-менее постоянно.

Во всяком случае - пока.