РЕВЕЛЬ и КСЕНИЯ / - 1:1 - / - 2:1 - / - 2:2 -

трактат любви и после

предыдущие серии:

РЕВЕЛЬ и КСЕНИЯ / - 0:0 -

РЕВЕЛЬ и КСЕНИЯ / - 1:0 - / - 1:1 -

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

-1:1-

Множественные мизансцены

(продолжение)

***

Проснувшись, Ревель смутно помнил какое время, сезон, погода и дела… Впрочем, Ксения, пожалуй, тоже. Обнявшись сладко, подобно двум комочкам тёплым, они лежали и в ушах стучало волнами крови: «любовь! любовь!! любовь!!!»… Пугала, потребность выходить за пищей, расставаться и просто думать о чём-либо ещё.

Всё же, решили в кино отправиться.

– Я отыскал один кинотеатр когда-то… Он крутит старое кино. Хичкок, Феллини, Рене Клер… Я думаю, тебе понравится.

– А расставаться там не понадобиться?

– Пары там вознаграждаются бутылочкой воды. Там есть диваны. Мягкие, прошу заметить. А впереди, перед экраном, такие пуфы облакообразные: лежишь и смотришь…

– Но может, всё-таки, диваны? Под стенкой, сзади.

– Под стенкой, сзади мы можем посидеть у нас (и посидим), но речь веду я о великом: Хичкок, Феллини…

– А если, вдруг, захочется? – Невинно Ксения прервала.

Тут Ревель схватил подушку и за обидчицей погнался:

– Я задушу тебя, любимая моя!!!

В кино, однако, так и не пошли…

***

Ксения проснулась, села в простынях и так сидела. Балкон был приоткрыт и на полу лежала витая рама, писанная светом Луны большой, что улыбки слала со своего щербатого и круглого лица. Колебался легчайший тюль и напольную картину тихонько двигал. Было тихо. Ревель спал на животе, раскинув ноги. Вдруг стало страшно. По щеке слеза скатилась. Причина не ясна была и тем страшней. Поднялась. Прошлась. Воды глотнула. Обошла кровать и села к Ревелю. Поводила пальцем по лицу, застыла. Он открыл глаза:

– Любимая, я видел сон: машина мчится сквозь набеги волн по мокрому прибрежному проспекту. За рулём молчащий гангстер, а ты в салоне, позади. Лежишь и связана… к чему такое?..

– Милый, мне отчего-то страшно.

– Да что ты, это просто сон.

– Нет, мне стало раньше… я тут хожу… Луна в окне… ты спишь…

– Иди сюда.

Он притянул её и обнял. Они закутались, укрылись и так лежали, пока химеры ночи не исчезли. Ревель молвил:

– Всегда бывает страшно. Но пока мы вместе, не одолеть нас никому. Только сами мы можем всё испортить, верно?..

– Поцелуй, а?

Он поцеловал, но тут же выставил условье:

– Теперь же, ты. Сюда, сюда и снова вот сюда.

Она была согласна…

Чуть позже Ревель разразился речью:

– Светлые стены, картинки, ключи, переливчатый звук, звон, застекленный балкон держит солнце пластом, несколько квадратных лучей пробилось и упало на стол, ковёр, мебель-модерн, картинки, ключи… переливчатый звук, стук… книги, свечи, цветы… В углу – пианино. Оно состарилось и почти не звучит, внутри – мягкие игрушки… Магнитофон включён и кто-то там в нем тихонько бьёт по клавишам пианино, дует в странный духовой… Квадраты лучей ползут, солнце разряжает ткань штор… Подрагивают растительные мотивы… Блестят пустые бутылки вина…Пианино внутри перебирает свои воспоминания-игрушки… Голуби громоздятся на жестяном козырьке балкона, их тени жмутся друг к дружке на бледном паркете… Лает где-то собака… Собирается снег… В магнитофоне появляется бас… Звонит телефон… Долго никто не подходит – дома уже никого нет…

– Очень красиво… После такого начинаешь понимать за что же любишь. …Мы тоже складывали старые игрушки в пианино.

– Тебе уже не страшно?

– Не страшно, нет.

– Тогда давай заснём и будем сны смотреть.

– Хочу тебя увидеть.

– А я тебя… Где сон, где явь?.. – Нежно усмехнулся Ревель.

– Ну, засыпаем?

– Давай, хоть я не знаю, что это означает.

– Смену путешествий.

В большом-большом расфокусе гвоздь старый с обрывком веревки, бьющейся под ветром…

– Здесь совершенно пусто. Так пусто, что сердце ноет. Всё необозримое пространство бессмысленно пересекать. Руки долу. Всё, что имеет плоть и кровь задвинуто в такую немыслимую даль, что хоть кричи, хоть волком вой – не достучишься. И это порождает холод. Ледяной. Так хочется хотя бы ухо почесать, коснуться мочки… Люди ходят близко, буквально в миллиметре. Так близко, что порой услышишь как начинает, скажем, завиваться язва… Но тщетно: всё отодвинуто и отделено. Не достучаться, не коснуться. Они как тени через мутное стекло. А мысли все – о них! Какая мука! Вот и приходится наушничать, шептать и мыслью притворяться. И тут уж очень сложно удержаться от очень отвратительных вещей… В конце-концов, всё рушится в подлунном мире…

-2:1-

Ксения и Ревель движутся в метро. Вагон набит.

Ревель шепнул возлюбленной на ухо:

– Послушай, странно как: я знаю – вагон набит, а никого не вижу. Всё словно через мутное стекло. И только ты всегда так чётко видна… У тебя бывает также?

Ксения зарделась:

– Да, бывает. Также. И только лишь с тобой. Впервые…

Замолчали, руки сжавши. Поезд мчался по надземной колее. Окна, словно дивные экраны, мерцали небом предзакатным, частью в облаках, лазурью частью. Поверх стекла лежали титры: МЕСТА ДЛЯ ИНВАЛИДОВ, ЛИЦ ПОЖИЛОГО ВОЗРАСТА И ПАССАЖИРОВ С ДЕТЬМИ...

– Любимая, я ведь знаю, куда мы едем, куда тебя я провожаю…

– Ревель, не начинай, прошу. Не делай больно. Так больно…

– Так не я ли тебя уж месяц прошу всё разрешить, очиститься, остаться вместе и покончить…

– Ревель!..

Открылись двери и Ксения стремглав наружу бросилась. Ревель – следом. Она бежала долго и вслепую, рыдала. Ревель догонял. Погоня длилась через размытость сумеречных улиц. Упали на траву в каком-то парке.

– Прости, прости, любимая! С ума схожу я от любви. Мне Игорь снится! Его присутствие невыносимо!..

– Невыносимо? Да что ты знаешь …об этом?! Невыносимо для меня!.. Но не могу… я не могу… – и снова в слёзы.

-2:2-

Много мизансцен

Возможно это и безумие, но после слёз и пыток, они решили от всего замкнуться дома. Телефон молчал. Пока. Продуктов много…

– Я люблю тебя… – повесил робкое признанье на рожок от люстры Ревель. Он лежал и взглядом упирался в потолок. С недавних пор и ему бывало страшно. Он чуял: их билет счастливый придётся оплатить по гамбургскому счёту. И ещё: казалось, что Некто кроме их двоих Присутствует…

Ксения курила.

***

– Послушай, мы давно не говорили. Курим, любим, смотрим в потолок…

– Ревель, знаешь... нет…

– Что?

– Ничего…

– Ну что же? Что?!

– Послушай… мне хорошо с тобой…

– Когда такое говорят, всегда под юбкой прячется тяжёлое как камень «но»…

– Да, но ты же видишь: я обнажена.

– И всё же «но» сказала. Давай. Давай ещё. Мы соберём все камни…

– Нет, не надо. …Так больно от предчувствия беды!..

– Послушай, если Игоря имеешь ты в виду…

– Ещё одно упоминанье – я вылью кофе на тебя и на балкон уйду. Как к маме!

После такого на другом рожке повисла пауза близ «я тебя люблю». Но Ревель сдул ее дыханьем слова:

– …Так нельзя. С чего мы бесимся? Мы есть и мы вдвоём. Чего же боле?

– Любовь не поле… перейти.

– Цитируешь поэта? Очень мило. Вот, где мудрость! Давай учиться.

– Не юродствуй. …Милый.

– Извини. Я, кажется, схожу с ума. И, кажется, причину знаю.

Ксения причину поняла и рот любимому закрыла поцелуем. Они слились как прежде.

***

Кому не приходилось просыпаться от девичьего крика, тот ужасов не испытал… Ксения кричала, холодная испарина покрыла лоб. Ревель вскочил, нашёл её сидящей на краю дивана, обнял и повалил. После возни короткой, затихла.

– Что произошло?!

Молчит, глаза зажмурив, плачет.

– Ксюша, расскажи!.. Что было?!

Она разжала губы, вздрогнув, но не глаза:

– Я на краю сидела, ты спал... вдруг шорох, гляжу: далеко в проёме, перед кухней, от стены к стены перебегает кто-то гадкий… как скрюченный отвратный человек… как чёрт…

Ревель бросился туда немедля. И Ксения вскочила, пыталась плача за руку схватить:

– Не надо, я боюсь!..

Коридор и кухня были пусты. Ветер шелестел листвой снаружи.

– Милый, ты же веришь? Или у меня горячка и пора на слом?!

– Если нужно, я переверну весь дом, найду молекулу в соломе, пойду войной на мир…

– Милый, отчего нам страшно?!

– Знаешь, давай оденемся, пройдемся. Улицы пусты, подышим и… наконец, поговорим.

– Давай.

***

Перед ними открывалась поэтичная картина: фонарь, часы, аптека… Больше никого. Кружащий голову эфир ночной, газоны, блеск умытого дождём асфальта и неуловимый аромат любви, сочащийся повсюду. Они присели на скамейку и обнялись. Ксения освобождалась от накопившихся рыданий, Ревель, обняв, молчал, смотрел в пространство, ждал.

***

На высоких стульях в кафе ночном они уселись. Поблёскивали тускло ложечки в кофейных чашках. Огромные витрины окон, свисающие лампы… Всё это напоминало бы картины североамериканских мастеров начала прошлого столетья, если б не размытость в глубине: там смутным очертаньем двигался едва бармен и, кажется, какой-то посетитель. Неизвестно – чёткость по-прежнему лежала только плотно вокруг них…

– Ладно, слушай… Он нашёл меня, когда я была очень беззащитной. Одна, усталая, в метро… Сперва я отпиралась. Он так настойчив был … подумай и пойми: а я была одна. А он влюбился. Ты же знаешь: такое не подделать. Вобщем, рассудок, жажда, любопытство победили.

Ревель коснулся рукой её руки:

– Ксюша, я ведь понимаю… Всё это… как бы сказать?.. Обычно. И многое другое. Да почти всё. О-быч-но. Необычна лишь любовь. Ну посуди сама: могла ли ты надеяться на это счастье? Представить?.. Знаешь, я придумал: коль узел не даётся, – убежим. Мы просто сядем в поезд и укатим…

– Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века – Все будет так. Исхода нет. Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

– Гениально. Александр Блок. И всё-таки, бежим! Любовь разит бессмысленность, окаменелость. Исход даёт!.. Бежим пока не поздно! Пока полны любви и сил, бежим!

– Бежим!

***

Их поезд отходил сейчас же, в ночь. И всё равно куда.

======================================

Продолжение будет

)