РЕВЕЛЬ и КСЕНИЯ / - 0:0 -

трактат любви и после

Мизансцена такова:

Ксения возлегает на диванчике, Ревель пристроился у неё в ногах, обняв подушку. Они ведут теологические споры, переходя, в конце-концов, на личности. На этом их и застаём.

...Ревель улыбнулся:

– Ты подвергаешь наши отношения сомненью?

– Нет, что ты. Я вовсе не имела нас с тобой в виду. Но мне порой так жаль людей!

– Людей? А знаешь ли, что многие из них, услышь они сейчас твои слова, ужасно оскорбились бы, считая свою жизнь удачной?

– Ах, мне всё равно, – томно сказала Ксения и потянулась:

– Меня почти что не волнует то, что не имеет быть.

– Вот и столкнулись мы с тобой впервые: меня совсем наоборот!

– Идём пить чай, философ! – И Ксения весело вскочила, увлекая нашего героя как сквозняк перо, за собой, на кухню, – Ты – зануда! и не пытайся быть похожим на Шекспира.

Ревель плёлся сзади:

– Ещё чего! Типично женская манера веденья разговора.

– Присаживайся, Ревелёк, – по-женски игнорировала Ксения его слова.

– Зануда я! Но ты как весела! От этого я становлюсь меланхоличней и меланхоличней.

– Тебе это к лицу.

– Нет, вы посмотрите не неё, – Ревель обращался к невидимой публике:

– Непрошибаема!

– Ревелёк, кончай. Моя бесчувственность, не что иное, как мнительность твоя, – и скромность напускная наполнила её лукавые глаза. Но Ревель в то же время говорил своё:

– Нет, послушай-ка, теперь меня несёт.

– Ну что ж, я только подсвечу конфорку, – Ксения была неудержимо озорна.

– Итак, я склонен к настоящей трёпке. За все твои грехи...

– О боже, я же чистый лепесток!

– Таящий множество пороков! Я знаю тебя целых две недели и изучил достаточно.

– И что же ты нашёл, мой Ревелёк?

– Молчи, вместилище греха! Я сам не знаю что я взъелся, но я ужасен в гневе! Ксения демонстративно закрыла рот и принялась блудливо вращать глазами.

– О демоны! – Патетически воскликнул Ревель, – но всё же я продолжу. Ты...

Ксения в ожиданьи расширила глаза.

– ...Ты... центр себялюбия и эгоизма. Настолько, что в трамвае замечаешь лишь башмак, стоящий на твоей ноге. Ты существуешь в эфемерном мире!

– О да! Ведь мне скучны хозяева неловких башмаков.

Не останавливаясь на ответах оппонента, Ревель продолжал:

– Порой мне кажется, что ты божественна настолько, что всё земное чуждо для тебя.

– И это вот греховно?

– Конечно же. Ужасный грех. Так может продолжаться неизвестно сколько, а я умру согбенным стариком, оставленный, забытый, не изведав счастья, любви и плоти от любви.

– Плоти от любви?

– Ну да, ведь мы с тобою даже не обнялись. Ни разу!

– Разве? – И губы её дрогнули, раскрывшись. Ревель оказался рядом. Вдруг в доме погас свет. Под потолком повисли сгустки мрака и, почему-то, стало страшно. Какой-то жуткий холод полился из окна. И захотелось им потянуться и прижаться друг к другу, что бы не пропасть совсем, как затерявшиеся люди в ледяной пустыне...

В большом-большом расфокусе гвоздь старый с обрывком веревки, бьющейся под ветром…

Юродивые в такие ночи просыпаются и долго сидят в темноте, жалобно озираясь по сторонам – они чувствуют присутствие мистических сущностей. А потом всё стихает как улёгшаяся пурга. И бедняги засыпают беспокойным сном, не в силах наутро удержать в памяти нездешние образы, так напугавшие их.