Редакция  Правила сайта Авторы  Проза  Поэзия  Критика  Другое Форум ТОП Комментарии Кандидаты Бездна Гостевая
матковский
Смотреть инфо »
Проза
Поэзия
Другое Критика Бездна

Тирасполь

Тирасполь

1. Парикмахер

Итак, у меня очень мало времени.

У нас мало времени.

Двенадцать дня. В парикмахерской никого нет, всего одно кресло, старый высокий еврей подметает и без того чистый пол. Он лысый, как гора за сосновым лесом на том берегу Днестра.

Я захожу в парикмахерскую и пробуждаю колокольчик над дверью.

- Почему ты не в школе? – спрашивает еврей.

- Сейчас, лето, каникулы, - отвечаю я, без приглашения садясь в кресло. Он отставляет метлу, закуривает сигарету от спички и подкачивает кресло до необходимой высоты.

- Не ври, - говорит он.

Мы смотрим на календарь, что висит у зеркала. На календаре всё еще 1998 год. Год, когда мы с дедушкой провели много времени на кукурузном поле, год, когда мы с дедушкой смотрели финал чемпионата мира по футболу и болели, конечно же, за Францию. Год, когда еврей, наконец, состриг мои длинные детские волосы.

- Я очень спешу, - говорю я еврею.

Дым от сигареты попадает ему в глаз и, прищурившись, он подозрительно смотрит на моё отражение в зеркале.

- Правда? Куда это ты так спешишь? – спрашивает он.

- Мне нужно на поезд, мы с отцом сегодня уезжаем.

- Куда? – спрашивает он, чикая ножничками в воздухе.

- О, мы уезжаем в другой город, в другую страну, - отвечаю я. – Намного лучше этой. Там есть работа, университеты, метро и море.

- Что за страна?

- Отец просил никому не говорить, - отвечаю я.

- Почему?

- Потому что все захотят туда уехать, если узнают и всё испортят.

Доверительно наклонившись, еврей шепчет мне в самое ухо:

- Скажи… мне ты можешь доверять. Сколько лет я тебя уже стригу? Очень много… я тебя хоть раз подвёл? Скажи, как она называется. Обещаю никому не говорить.

- Три миллиметра, - отвечаю я.

2. Продавщица кваса

Продавщица кваса – толстая женщина с крупными родинками на лице. Она мать моего одноклассника и знает про меня всё, про своего же сына она вообще ничего не знает. Понятия не имеет, что он вытворяет с другими учениками в школе. По правилам ей нужно говорить, что сын её добрейший и умнейший мальчик в школе, в городе, в стране, на всей Земле, да что там! На Млечном Пути не сыщешь справедливей и красивей её кроткого мальчика, а если будешь лететь двадцать парсек, то и там не сыщешь такого хорошего и послушного мальчугана. Так ей все говорят. Директор школы, учитель черчения, завуч, охранник, трудовик, географичка и даже библиотекарь врёт ей в глаза, не стесняясь. Не краснея, не принимая во внимание массу прочитанных им книг. Ведь что такое книги? Пыльная бумага, застывший танец кириллицы, плохо освещенный зал, шуршащие обертками от сладостей дети, бюст Суворова у входа, скрипучая дверь на пружине. Библиотека – это прибитая ненависть к самому себе. Тоска по всему, что с тобой уже никогда не произойдёт. Другое дело бочка кваса! Холодного живительного напитка из хлеба! И если не хочешь, чтоб богиня Иштар плюнула тебе в стакан, то будь так добр, воспой оду её чудесному сыну.

- Ты почему не в школе? – спрашивает продавщица кваса.

- Сегодня уроков нет, - отвечаю я.

- Не ври. Коля на уроках… как он там, кстати, не балуется?

- Нет, что вы! – отвечаю я. – Коля помог мне вчера с математикой и черчением…

- Хм.

Наливая квас, она чавкает губами, силясь плюнуть в стакан, и я понимаю, что речей моих недостаточно.

- А еще он забил два гола за школьную команду, - спасаю я положение. – Его все хвалят. Директор сказал в актовом зале, что таких учеников у него еще не было!

- Хм, - отвечает Деметра и протягивает мне стакан.

Я делаю добрый глоток и наслаждаюсь тем, как живительная жидкость разливается по членам моего тела. В небе кружат черные вороны, осенний ветер уносит обрывки газет и рекламных листовок в царствие мёртвых. На дороге практически нет машин, город вымирает, город готовится к длительной зимней спячке, ежегодно город покидают десять тысяч человек.

- Ты слишком коротко постригся, - говорит продавщица кваса.

Выкинув стакан в мусорник, я покорно подставляю голову под её липкую ладонь. Она поглаживает меня, испытывая удовольствие от идеально остриженных волос. Еврей знает своё дело.

- Хм, ты как ёжик, - говорит она. – Может и Коленьке так постричься?

3. Её отец

Итак, у меня очень мало времени.

У нас очень мало времени.

На пустынной набережной ветер запутался в ивах, он свищет и плюётся холодной речной водой, пытаясь выдраться из плена. Но он не уйдёт, это мы с тобой расставили петли для его прозрачных заячьих ножек, подобно лесным браконьерам. Только нам не надо ни меха, ни мяса, мы хотим, чтобы ветер отпугивал от набережной и пляжа людей. Город должен опустеть – это главное условие для обратного хода времени.

Путь мой пролегает через набережную к консервному заводу им. Ткаченко, где работает твой отец. Изо дня в день, глядя на твоего отца, я вспоминаю тебя, я пытаюсь выяснить, что тебе нравилось, и что ты ненавидела. Вот наступает обеденный перерыв, и рабочие спешно выходят из проходной, закуривают на ходу, не разговаривают друг с другом, смотрят себе под ноги, женщины в тонких ситцевых платьях с дешевыми сумочками, мужчины в синих рабочих халатах, в брюках и выглаженных рубашках. От людей пахнет камнем, сукровицей и базиликом, первые тяжёлые капли плюхнулись на мои раскрытые ладони. Таков ритуал: поймать десять капель и продолжить слежку.

Внезапно твой отец выскакивает из-за угла и хватает меня за руку.

- Ты опять следишь за мной? – спрашивает он, не глядя в глаза, он давно перестал смотреть мне в глаза.

- Нет, - вру я.

- Зачем ты это делаешь? – спрашивает он.

- Что делаю?

- Ты меня раздражаешь. Не ходи за мной… понял?!

Его побритые щеки отдают синевой, в воздухе витает крепкий запах лосьона, через два года я тоже буду курить «Дойну» и подергивать мизинцем левой руки. Как он. А пока мне предстоит еще многому научиться в университете твоего отца.

- Скажите, сложно работать на заводе? – спрашиваю я.

- Ты дурак? – он поспешно идёт в сторону столовой и просит сотрудника подождать его.

Размашистая походка, ровная осанка, причёска – три миллиметра, голова, как у блаженного святого чуть склонена направо, туфли – обычные коричневые на шнурках, речь его неспешная, словно водопад в замедленной съемке, он, как и ты, не выговаривает букву «л» перед «о».

- Тебе делать нечего? – спрашивает он.

- Я хочу у вас кое-что спросить…

- Иди в школу…

- Всего один вопрос.

- Какой? Я же говорил тебе, что ты ни в чём не виноват…

- Любите ли вы незабудки?

- Нет, - отвечает он. – Я люблю ножи.

На секунду он задумывается, потом выкидывает окурок и заходит в столовую, садится за стол с другими рабочими, четыре человека, они улыбаются, хохочут и быстро орудуют ложками, черпая красный смысл из керамических раковин.

Дождь усиливается.

Только твоей отец в этой столовой ест не спеша.

4. Дедушка

Сегодня я навещаю дедушку.

У меня мало времени. У нас мало времени. Ночью я не мог заснуть: представлял, как на голову мою падает балкон, представлял, как спасаюсь бегством от маньяка в туманном киселе ночи, прячусь в кустах, пытаюсь перелезть через забор и собака выдаёт меня лаем, маньяк хватает за ногу и кромсает спину ножом, я представлял, что все кого любил я – умрут, сгинут в один день, и я буду ходить на кладбище по выходным, поливать цветы, полоть сорняки, я куплю сапку и резиновые перчатки, я щупал свои клыки и, казалось, они заметно выросли, завтра придется позвонить тётушке и признаться, что я стал вампиром. Горькая правда. Всё пропало – я вампир и должен сосать кровь, чем и так занимался, будучи человеком. Там где я – сплошные неудачи и неприятности.

Но вот занимается рассвет, и я слышу крик незнакомой мне птицы: выглядываю в окно: великие неутомимые ассенизаторы тянут шланг к набухшей канализации, медленно со стоном взбирается на гору первый троллейбус «двойка», развозя рабочих по швейным, заводам, фабрикам, цехам. Через пару лет я непременно буду ездить с ними. Каждое утро. Мы непременно будем ездить с ними, и в кульках у нас будут бутерброды с сыром и колбасой.

Ни о какой школе речи быть не может. Жизнь слишком коротка, вспышка молнии где-то за Днестром, в соседней хрущовке постепенно загораются окна – дом оживает, солнца нигде не видно, это и к лучшему, ведь вампиры не выносят солнечный свет.

Сегодня я навещаю дедушку.

Седого великана военной закалки. Он много лет проработал писарем в военном штабе. После сокращения устроился контроллером на автобусы междугороднего сообщения, затем пошёл работать в парк аттракционов, а потом, злоумышленники (так сказали в выпуске новостей по «Тирасполь-ТВ») подожгли парк и рай горел, выкидывая в небо пышные клубы дыма. Мы-то знаем, что парк подожгли никакие не злоумышленники, а чудовища, прилетевшие из космоса весей далеких.

Дедушка ослеп два года назад.

Я спросил его:

- Дедушка, что ты видишь?

- Пятна, - ответил он. – Весь мир превратился в пятна: черные, коричневые, зеленые и желтые пятна. Теперь больше нет ни полотенец, ни деревьев, ни бесконечных кукурузных полей, остались медузы в море, и море это тошнит штормами.

Я спросил:

- Дедушка, ты бы променял свой красивый убористый почерк на зрение?

- Не мели ерунды, - ответил он. – Разве ты видишь лучше, чем я? Все ослепли.

- Да, - согласился я.

Мой слепой дедушка – заброшенный маяк, потерявшийся в лесу грибник, взорванный во время приднестровской войны южный мост. Он врёт себе, я вру ему, он врёт мне, мы лжём друг другу и не показываем виду, что что-то случилось. Нет, ничего не произошло. Мы гуляем по улице Федько подле его дома, сидим на лавочке, отмалчиваемся, я разглядываю его тяжёлую деревянную трость с железным набалдашником в форме волчьей морды, он посылает меня за лимонадом «дюшес», мы пьём «дюшес» и издаём вот такие звуки:

- Хм…

- Хм… хм…

- Хм… хм… хм…

- Хм… хм…

- Хм…

Я знаю: он прокручивает тысячи предложений в голове, но не хочет начинать первым. Это и понятно: военный человек – холодная вода, мутное зеркало и бритва, острее любого меча.

- Ну и погодка, - наконец говорю я.

- Тебе не о чем поговорить? – спрашивает он.

- Хм… - отвечаю я.

- Лучше сиди, молча, не надо мне про погоду рассказывать. Будешь своей тёте про погоду рассказывать. Ты почему не в школе?

- Я заболел.

- Хм…

- У меня ветрянка.

- Не ври. Нет у тебя никакой ветрянки. Ты болел ветрянкой, когда тебе было четыре года. Если бы ты не прогуливал школу, то знал бы, что человек болеет ветрянкой один раз в жизни.

- Если бы я не прогуливал школу, то мы бы сегодня не встретились.

- Больно надо! – улыбается он и берет мою ладонь в свою сухую большую ладонь.

Пальцы у меня – отвратительны – маленькие розовые сардельки. Из кармана пальто дедушка достаёт лампочку.

- Смотри, это вольфрамовая лампа накаливания, ты такую нигде не видел, внутри неё вольфрамовая нить, видишь?

- Вижу, - отвечаю я и смотрю, как паук, замерший в центре паутины, наблюдает за нами, паутина от ветра дрожит и маленький мальчик, убегая от мамы, проскальзывает меж деревьев, паутину срывая.

- Слышишь… - говорит дедушка. – Ты еще переживаешь?

- Хм… - отвечаю я.

- Не переживай, ты не виноват.

- Хм…

- Хм… Хм…

- Хм… Хм… Хм…

- Хм… Хм…

- Хм…

5. День города

Спасшийся лётчик стал отшельником. Я знаю, где он живёт, я знаю каждый камешек на его проклятой улице, я знаю, что по ночам он не тушит свет, и ему снятся кошмары. Он кричит так громко, что собаки в округе подвывают, его ужасному воплю вторя.

Спасшийся лётчик сошёл с ума. Он не простил себя, его жена раз в три дня приносит еду и газеты, его жена сидит с ним в грушевом саду и гладит его по руке. По щекам её текут крупные слёзы, а он, безумный, как заорёт:

- Пошла вон, я не хочу никого видеть!

И она покорно уходит.

Спасшийся лётчик пытался покончить с собой несколько раз. Так писали в газетах. Он вскрывался, вешался, кидался с моста, потом бросил эту затею. Журналист из газеты «Правда» взял у него интервью на несколько страниц. У меня есть та газета, но интервью я не читал. Ни слова. Ни буквы. Думаю, смогу прочитать через несколько лет. Когда прочитаю, запихну страницу в бутылку, закупорю её и кину в Днестр.

Лётчика зовут – Челищев Юрий Владимирович, противней фамилии я в жизни не слышал.

Изо дня в день я звоню ему в звонок, летчик подходит к калитке. Один раз я говорю ему:

- Пожалуйста, помогите, меня сбила машина.

Другой раз:

- Откройте, я заблудился, мне очень страшно, я хочу домой.

Третий:

- Вы никогда не заснете ночью, слышите?! Никогда. Ночь будет набивать вас ватной тьмой, словно чучело… зачем «словно», ты и есть чучело, гнусный выродок!

Отвечает лётчик мне одинаково:

- Не приходи сюда, мальчик, я очень болен и у меня не в порядке с головой.

За пазухой я держу охотничий нож, который похитил из дедушкиного чулана, ручка ножа сделана из копыта косули и шерсть возбуждающе щекочет мой пах. Я представляю, как вонзаю нож по самую рукоять лётчику в брюхо или в спину и на рубашке у него расцветают бурые цветы – ножевые незабудки, не забуду, не забуду никогда.

- Слышишь?! – ору я. – Не забуду никогда!

Сегодня день города, на главной площади установили шатры, военные готовят парад, будет воздушное представление, в шатрах подают мамалыгу, брынзу, горячее вино со специями, сладости и прочие яства Непризнанной ПМР. Если не сейчас, то когда? Решил позвонить, хоть до этого мы не разговаривали, я и не уверен, что ты вообще на меня обращала когда-нибудь в школе внимание. Конечно, я знаю ваш домашний номер наизусть – нашёл в толстом бордовом справочнике. Миллион раз звонил – брал трубку твой отец, и ты брала трубку, и голос у тебя был такой бодрый и звонкий, сердце моё замирало, я молчал, а после сбрасывал. Сегодня я номер набрал и решительно сказал:

- Пойдём со мной на пляж смотреть воздушное представление, Анна.

- Кто это? – спросила ты.

- Это я. Дима Красильников из 10-го А, наверное, ты меня не знаешь и скорее всего не видела. Лицо моё ничем не примечательно. Волосы чёрные, как смола, нос немного курносый. Я постоянно смотрю себе под ноги, хожу сам, часто прогуливаю, у меня синий рюкзак «пума»… больше не знаю, что сказать…

После паузы ты ответила:

- Как хорошо, что ты позвонил, Дима. Я давно за тобой наблюдала, я давно тебя полюбила и всё ждала, что ты заговоришь со мною первым. А ты не подходил, ни на улице, ни на перемене…

Встретились у овощного магазина, как я и подозревал, Анна тоже любила молчать. Взявшись за руки, пошли в сторону набережной, затем спустились по ступеням и вышли к пляжу. На пляже – ни души, заранее я отпугнул людей воображаемым свиным копытом, мнимой козьей кровью и бессловесной молитвой. Дождь моросил, у меня был зонт, мы сели подле воды на деревянный мостик спасателей. Я сказал:

- Лучшего вида не придумаешь, они обещали истребители, вертолёты и парашютистов.

- Ты куда?

- Я сейчас. Схожу за чаем в ларёк.

- Подожди, я с тобой.

- Сиди, я быстро, не хочу, чтоб ты пропустила начало.

И я помчался, взбежал за секунду по лестнице, у ларька, как назло, толпилась очередь. Подвыпившие мужчины пахли крепким одеколоном, женщины в тонких ситцевых платьях держали их под локти, все друг друга знали, все здесь были знакомы. Я встретил тётину подругу Любу. Она спросила, почему я не на параде, я пожал плечами.

- Сейчас должны лететь самолёты, - сказала Люба, и как бы в доказательство, мы услышали рёв двигателей небесных, мы задрали головы: самолёты летели, сгруппировавшись в одну стаю, а один самолёт, летевший слева почему-то отделился и начал заваливаться на бок, из-под его крыла повалил дым, он начал снижаться, падать и скрылся за деревьями, разделявшими набережную и город. Через мгновение мы услышали взрыв такой силы, что земля задрожала под ногами, женщины испуганно прижались к мужчинам.

- Разбился, - прошептала тётя Люба, мы увидели столб густого дыма и раскрывшийся парашют.

- Слава богу, - сказал незнакомый мужчина. – Лётчик успел катапультироваться.

Люди из очереди побежали по лестнице к пляжу, я устремился за ними. Спустившись на набережную, мы увидели груду пылающего металла на месте, где должен был быть деревянный мостик спасателей. Навстречу бежал спасатель, он махал руками:

- Не подходите! Не подходите! Он может еще раз взорваться!

- Вы живы? – зачем-то спросила Люба.

- Да, мне повезло, я ходил встречать жену с сыном.

Вырвавшись из толпы, я побежал к пляжу, но меня откинуло обратно в толпу еще одним взрывом.

- Что? – спросил врач. Пахло карболкой, из окна лился бледный холодный свет.

- У нас совсем нет времени, - повторил я и попытался встать, чтоб выдрать стрелки настенным часам и обернуть время вспять.

01.10.2013
Читать комментарии (2)
Рейтинг Оценили
3 Ва Каленик, Андрій Момут, Лойсо Пондохва.

Вот проблема с этими творческими людьми: они всегда желают быть композиторами, художниками и писателями.
В результате производством труб большого диаметра занимаются бездарности. (с)Рома Воронежский

"Пииты - будьте хорошими людьми! Берегите лес и бумагу - пишите в сети!"

"Книги - это кино для умных"

"Автор умер - но критик всё ещё жив".

"Рукописи не горят - но, в основном, не тонут" (с)

КОММЕНТАРИИ
Ва Каленик
2013-10-04 11:34:33
Заплюсовал текст.
Ва Каленик
2013-10-04 11:44:55
ну круто же! только вампир вот. как-то показалось, что можно было и без него
Андрій Момут
2013-10-08 18:25:35
Заплюсовал текст.
Лойсо Пондохва
2014-04-02 14:37:54
Заплюсовал текст.

Зарегистрируйтесь чтобы прокомментировать
 

Art magazine Проза

Сайт группировки СТАН Давление света

Веб-каталог «Культурна Україна»

Літературний клуб МАРУСЯ

Буквоид

Редакция       Реклама и сотрудничество
© Все права на произведения принадлежат их авторам.
© Nvc

Свадебные торты на заказ